Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

В хозяйственном плане «свои поганые» находились на второй стадии кочевания (в пределах ограниченной территории, с регулярными остановками в одних и тех же местах, где за длительный срок восстанавливался травяной покров). С.А. Плетнева считает, что они так и не перешли к третьей («полуоседло-земледельческой») стадии, хотя недостаток пастбищ привел орды «черных клобуков» к стремительному оседанию. Они оседали и в русских «крепостицах», тянущихся по Руси, и основывали собственные «города».

В социальном плане[241] кочевническое общество было резко стратифицированным: здесь выделялись ханы, носившие тюркские имена (но в летописях славянский титул «князь») и имевшие несколько жен, «лепшие мужи» (аристократия), рядовые скотоводы и рабы-челядь.

В потестарно-политическом аспекте отдельные орды в середине XII в. объединились в союз «черных клобуков», включавший, судя по данным 1151 г., «Торки… Коуи… Берендеи… Печенеги», то есть практически все тюркские племена, союзные Руси. Они могли выступать как совместно, так и поддерживать отдельных князей. В Поросье, как части «Русской земли», в г. Торческ сидел, судя по всему, официальный глава союза — русский князь, брат или сын тогдашнего киевского правителя. Под 1151 г. упоминается «выпрошенный» самими «черными клобуками» брат киевского князя Изяслава Мстиславича Владимир, под 1155 г. — князь Поросья (берендеев) Василько, сын Юрия Долгорукого, под 1190–1192 гг. в качестве князя Поросского удела Русской (Киевской) земли с резиденцией в Торческе отмечен Ростислав Рюрикович (ПСРЛ. Т. 2. Л. 154 об., 172 об., 232, 232 об., 233). Выбор самим разноплеменным объединением именно русского, а не тюркского князя продиктован, скорее всего, соображениями престижа, с одной стороны, и тем, чтобы никому из «своих» (торков, берендеев, печенегов и др.) не было «обидно» (и опасно), если выбрали не их представителя, — с другой. Это явление, по-видимому, аналогично проявлению менталитета бойцов «Дикой дивизии» времен Первой мировой войны, которой командовал брат царя — великий князь Михаил Александрович.

До татаро-монгольского нашествия они не слились еще полностью со славянским населением, и дальнейшая судьба их практически не освещена источниками[242]. Существует точка зрения, что потомками «черных клобуков» являются гагаузы в Поднестровье (Зяблин, 1952; Мавродина, 1983. С. 61). Однако по поводу происхождения гагаузов существуют и совершенно иные точки зрения. С другой стороны, очевидно, и археолого-антропологические источники (Орлов, Моця, Покас, 1985. С. 41–60) это подтверждают, что часть «своих» тюрок слилась со славянским населением Южной Руси еще в домонгольский период. Данные топонимики свидетельствуют о каком-то присутствии берендеев среди населения Владимиро-Суздальской земли (юг современной Ярославской области). Позднее часть «черных клобуков» слилась с ногайской частью населения Золотой Орды (Федоров-Давыдов, 1966) и, соответственно, частью либо современных крымских татар, либо более ранних запорожцев.

Еще одна причина организованных переселений — чисто экономическая. Русь образовывалась из отдельных островков государственности, связанных с наиболее плотно заселенными ареалами. Между ними были необъятные (по европейским понятиям), но слабозаселенные пространства. По ним стали проходить границы между землями и волостями, позднее — великих и удельных княжеств.

При стабилизации государства в XI в. встал вопрос о внутреннем хозяйственном освоении этих территорий. Необходимо было также увеличивать количество податного населения своего княжества. Кроме того, все большую остроту обретала проблема, где взять людей для обслуживания возраставших в числе частновладельческих княжеских и боярских вотчин — сел. Социальная структура Руси и характер отношений между властью и обществом не позволяли «закрепощать» целые, нерасчлененные еще общины — верви и сельские «миры». Источники не содержат никаких данных об их разложении. Количество изгоев, умножившееся при ломке племенных отношений, стало исчерпываться, сокращение же числа внешних наступательных войн ограничило возможности превращения пленных в челядинов-рабов. Чисто финансово-экономические средства увеличения рядов холопов и смердов за счет высоких процентов («резов») за «купы» (деньги или имущество, данное в долг), широко распространившиеся при Святополке Изяславиче (1094–1113), но, возможно, и в конце правления его предшественника — Всеволода Ярославича, были ограничены Владимиром Мономахом (1113–1125)[243] (ПСРЛ. Т. 2. Л. 172 об.). В итоге эксплуатации выгоднее было подвергать переселенное извне население, иногда иноплеменное, «приобретенное» в ходе военных мероприятий и терявшее в результате свои права. Пик прямых упоминаний о массовом переселении населения из соседних княжеств приходится на середину XII в. — период максимального размаха междоусобных войн, однако данные археологии (и косвенно — письменных источников) свидетельствуют о начале переселений во внутренние районы государства на 100 лет раньше.

В частности, судя по анализу погребальной обрядности и инвентаря, такая «рокировка» населением была произведена между Посемьем (в широком смысле, включая часть «Восточных территорий»[244] в верховьях рек Псел и Ворскла), а также частью Среднего Подесенья, и — дисперсно — северными районами Руси от Новгорода Великого до Владимира на Клязьме, Мурома и Рязани. Судя по датам погребальных комплексов и отдельных находок, содержащих элементы построменского («северянского») убора (лучевые височные кольца групп IV и V)[245], они попадали на Север в период с середины XI до середины XII в. Консервативный характер «племенных культур» (и, в частности, женского костюма и украшений) практически исключает такой источник проникновения, как торговые связи. Большое расстояние между Сеймом и северными землями, наличие в промежутке между ними иных этнокультурных групп (вятичей, радимичей и кривичей), хотя и родственных северянам по «обычаям»[246], но все же носителей пережитков традиций других «племенных культур», делает невозможной прямую диффузию населения, эти традиции сохранившего.

Возможные причины проникновения деталей построменской культуры на север уже рассматривались нами (Шинаков, 1995а. С. 165–166), отметим здесь новые (археолого-топонимические) данные о северных источниках заселения «освобождавшихся» земель на Сейме и Десне. Современные исследователи указывают на Новгородскую землю как главный источник этого заселения[247] (славяне, финно-угры, кривичи). При этом верхний Сейм с Курском, как ключевая позиция на границе со Степью, заселялся раньше и контаминированно с военно-стратегической необходимостью (Щавелев, 2001. С. 83–90), средний Сейм и участки Среднего Подесенья — позднее.

Регион Курска и прилегающие к нему верховья р. Псел представляли собой особый «укрепленный район» на степной границе и узловой пункт на пути из Киева в Булгар (Моця, Халиков, 1997. Рис. 64–65), в связи с чем его раннее освоение Русью было мало связано с чисто экономическими потребностями. Другое дело, что часто отрезанные от основной Руси жители этого «островка» должны были не только защищать границу, но и кормить сами себя. Здесь русская деревня продолжала существовать, укрепившись в своих деревянных «крепостицах». «Кмети», подвластные Всеволоду Святославичу (Буй-Тур Всеволоду, князю Трубчевско-Курскому в эпоху «Слова о полку Игореве»), могли совмещать сельское хозяйство с постоянной пограничной службой, как совмещали это позднейшие казаки в этих местах (Рыбаков, 1979). Соглашаясь в целом с